«Делать надо то, что идёт от сердца» - Невское время
RSS

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

«Делать надо то, что идёт от сердца»

Марлен Хуциев, в воскресенье отметивший 90-летие, – о диктатуре на съёмочной площадке и о волшебном городе, где время уступает место жизни

Марлен Хуциев – один из самых маститых режиссёров отечественного кино, чьи фильмы до сих пор актуальны. В 1960-х годах он снял кинокартины, в которых предложил совершенно иную манеру повествования на экране, открыл новые приёмы сюжетосложения и операторских съёмок. Именно в его фильмах молодёжь до сих пор ищет опору в поисках своего жизненного вектора. Сейчас Хуциев завершает работу над новой картиной «Невечерняя», в которой продолжит беседу со зрителем о сущности человека и возможностях жизненного выбора. «Моя новая картина посвящена Толстому и Чехову, – говорит он. – Это фильм – диалог двух писателей о жизни и смерти, о вечных вопросах, о которых важно задуматься». Корреспондент «НВ» ненадолго отвлёкла режиссёра от работы, чтобы поговорить о создаваемом произведении. И получила массу приятных эмоций: в общении мастер заражает своей любовью к жизни и любопытством к окружающему миру, а также неиссякаемым оптимизмом и желанием понять окружающих его людей.

– Марлен Мартынович, как вы считаете, фильм – это всегда отражение взгляда главного режиссёра или мы видим идеи, которые рождаются у коллектива единомышленников?

– Зритель должен видеть только взгляд режиссёра, это правильно и нормально. Да, монтаж, звук, актёрская игра очень важны. Но нельзя так, чтобы они создавались и воспринимались по отдельности: один снял, второй написал, третий сыграл. Всё должно быть объединено режиссёром. Я не могу себе представить, что мне оператор скажет, как снять тот или иной кадр. Ведь фильм – искусство зрелищное, изобразительное, поэтому режиссёр должен уметь не только размышлять, но и видеть. Видеть будущую картину. Поэтому я диктатор: снимаю фильм так, как вижу, хорошо ли, плохо ли, но вижу именно я. Конечно, если оператор предложит идею, которая мне понравится, я готов принять её. Но ведь есть режиссёры, которые пускают съёмки на самотёк: ставят камеру, артисты сыграют – и «привет». А есть, наоборот, те, которые выпендриваются, для них важна какая-то современная форма. Я могу сказать, что ничто так быстро не устаревает, как современные формы. Проходит время, и фильм становится смешным с визуальной точки зрения, устаревает. А вот если ты не думаешь об этом, а занимаешься содержанием, форма приходит сама – та, которая наилучшим образом отражает содержание. Нельзя, чтобы визуальные средства сшибали мозг. Важны настроение и атмосфера. Без этого на экране не будет истории.

– То есть сознательно усложнять – ход неправильный?

– Дело не в усложнении. Мне не хочется называть фамилии коллег, но есть те, кто сейчас на слуху, и считается, что эти люди хорошо снимают, о них без конца говорят, но зрители их смотрят мало. Эти режиссёры хотят, чтобы их заметили, это нормально. Но не надо нарочно демонстрировать, как ты умеешь! Зритель идёт смотреть на мысли, не на форму. Делать надо то, что хочется, что идёт от сердца. Предсказать, потрясёт ли это людей, которые увидят картину, невозможно. Но шансы есть.

– Во всех ваших фильмах очень заметно внимание к музыке, её скрупулёзный подбор к теме, мыслям.

– С некоторых пор я считаю, что стопроцентное попадание композитора было только в «Весне на Заречной улице».

Дальше бывали трения. Я задумал картину «Два Фёдора» так, чтобы она вся строилась на военных песнях, но мне не позволили. Когда я начал работу над «Заставой Ильича», тоже не всё складывалось безоблачно, были споры с композитором. Там много музыки, написанной не специально для фильма, а другой, которая окружает нас. И когда я начал работать над «Июльским дождём», уже решил, что композитора у меня не будет. Я знал, что картина начнётся увертюрой к опере «Кармен». Сел писать сценарий с Анатолием Гребневым, рассказал ему о замысле, он очень сомневался. А потом, когда однажды мы смотрели материал и в один прекрасный день я взял «Кармен», соединив её со звуками радиопомех, и наложил на первые кадры картины, он вздрогнул, посмотрел, и мы сделали так.

В «Бесконечности» музыка частично написана Николаем Каретниковым. Меня упрекали, что я для этой картины заимствовал у Тарковского Баха. Ничего подобного. Ведь Бах присутствует даже в «Июльском дожде». И «Бесконечность» я задумал в тот момент, когда заканчивал «Мне 20 лет». У меня сразу возникло название картины, её начало и то, что будет Бах. Так должно быть.

– А какая музыка звучит у вас дома?

– Я очень люблю джаз. Был такой потрясающий джазовый пианист Леонид Чижик, такой же поразительный виртуоз, как, например, саксофонист Алексей Козлов. Я очень люблю слушать их записи. Вообще у нас есть замечательные джазовые музыканты! Знаете, я всё время смотрю передачи «Большой джаз» и «Большая опера». По-моему, чудесная задумка. Любопытно наблюдать.

Во время войны в Тбилиси в эвакуации был Киевский оперный театр. Народ не очень ходил, поэтому школьников туда пускали свободно. Я переслушал в то время множество опер и многие арии и сейчас помню, даже могу спеть. Тогда я первый раз услышал «Тоску», партию Каварадосси исполнял известный драматический тенор. Поразительно пел, что называется, с металлом, нервом. А потом я увидел его на концерте и обомлел. Ему, оказывается, было 60 лет, но на сцене этого было не видно! Вот что такое искусство!

– Вашим фильмам свойственна неповторимая поэтическая интонация, есть ли у вас любимый поэт?

– Я очень люблю Лермонтова. Он необыкновенно музыкален, в его поэзии есть сильные эмоции, в то время как у Пушкина есть необыкновенная мудрость. Вообще, их соперники на тех дуэлях – мои главные враги, это люди, которые лишили их жизни, а нас счастья видеть их в полном расцвете. Вот, кстати, интересная история. Я однажды понял, а потом получил этому подтверждение: если бы Лермонтов не погиб, то был бы автором «Войны и мира». Не буквально, конечно, а в плане сюжета. По дороге на дуэль Лермонтов рассказывал одному из секундантов о своём замысле романа, который начинается в таком-то году, захватывает Отечественную войну и заканчивается в Париже. Что это такое? Я могу сказать только одно: совершенство лермонтовской прозы… Вы представляете, как этот роман был бы написан? Я не говорю, что Толстой плохо написал, но…

– Хорошо известно, что одни и те же идеи носятся в воздухе и могут воплощаться у разных людей...

– Да, знаете, в «Июльском дожде» есть эпизод, когда в грузовике везут лошадей. Я увидел его в жизни, и меня это поразило. Мне захотелось повторить сцену в фильме. И некоторые говорили, что сцена перекликается с фильмом Тарковского. Это очень примитивное восприятие того, что человек видит. Но да, идеи могут быть визуально похожими. У меня в творчестве всегда присутствуют только два человека – Пушкин и Чехов. Не буквально, а в понимании сюжетосложения.

– Марлен Мартынович, в день вашего рождения нельзя не вспомнить и о ваших родителях...

– Я наполовину кахетинец, из Кахети родом мой отец, а мать – из Карталинии, но родилась и жила в Тбилиси. Отец был коммунистом, ещё до революции. За что и поплатился… Мать – из старинной военной семьи. Отец был статный, красивый мужчина, а мать считалась первой красавицей города. Мне достали статью из газеты, где я прочёл об этом: был праздник, ещё при меньшевиках, и она ехала в первой машине, олицетворяя Грузию. Как счастливо начиналась жизнь! Её старший брат чуть ли не полком командовал. Я видел фотографии с моим дедом, где они, два брата и она, стоят вместе рядом с генералом-отцом. Поразительные фотографии! А в 1937 году моего отца расстреляли. Я, конечно, плохо помню его. Помню, как однажды я опаздывал в школу и он подвёз меня на служебной машине. Я попросил остановить за углом той улицы, где была школа, и отец был очень доволен… Мне это запомнилось. Он водил меня слушать оперу, вместе с ним я смотрел фильмы «Весёлые ребята», «Чапаев»…

– Каким вам сегодня видится Тбилиси? Давно вы там были?

– Я приезжал в Тбилиси осенью позапрошлого года. С перерывом в 30 лет. Так сложилось… Был в 1983 году, а потом… Перестройка, пошло-поехало. Спасибо моим землякам в Батуми, там был фестиваль, меня позвали председателем жюри игровых фильмов, и вот оттуда я, конечно, заехал в Тбилиси. Я прожил в этом городе не самые счастливые годы: история с отцом, выселение на окраину, множество трудностей. Но я очень люблю его.

В этот приезд я провёл в Тбилиси несколько дней, и были сплошные внутренние слёзы. Я нашёл старый двухэтажный домик, где я жил с мамой… И какая-то женщина то ли меня узнала, то ли ей кто-то сказал, что это я, и замахала руками... А дом такой уже подряхлевший. Вообще, я прошёл по разным адресам: зашёл в школу, где учился, в театр юного зрителя… Город очень изменился, в нём много современного построено, что-то осталось. Время… Одно могу сказать: это совершенно особый город. Там день не просто начинается, а начинает звучать – всё громче и громче. Но ощущение времени отсутствует в привычном понимании, ты просто живёшь.

 

// Беседовала Анна Французова. Фо­то автора
Версия для печати
Читать в Яндекс.Ленте