«Искусство должно продаваться» - Невское время
RSS

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

«Искусство должно продаваться»

Успешный и дорогой художник Дмитрий Шорин считает, что деньги – не главное в творчестве. Но без них нет вдохновения


В новом терминале Пулково вот уже скоро два года как поселились ангелы. Реактивные блестящие девушки с крыльями от самолётов, которые прекрасно вписались в пространство северного аэропорта. Автор этих скульптур – известный петербургский художник Дмитрий Шорин. С ним мы разговаривали в перерыве между двумя творческими командировками. Он только что прилетел из подмосковного Жуковского, где был на открытии Международного авиакосмического салона (репродукции его картин украшали один из стендов выставки), и уже собирался в Ригу, где ему предстояло обсудить одну безумную идею (а вдруг осуществится?) – скульптуры Икара для аэропорта. Этот уже существующий в воображении художника исполинский Икар должен иметь не восковые крылья, а самолётные. От реального Ил-86 или «Боинга 737»…

– Идея ангелов возникла, когда мы с моим братом Юрой Туполевым ехали в машине из Петербурга в Москву, и он вдруг сказал: «Вот ты рисуешь всё время девушек и самолёты. А почему отдельно? Возьми и сделай такой… гибрид». Я представил себе и подумал, а почему бы и нет? На плоскости картины это, наверное, будет не очень здорово, а вот в скульптуре – да. Мы задумали двенадцать ангелов. За полтора года сделали девять и решили остановиться. Проект, который мы назвали «Я верю в ангелов», создавался для музея «Эрарта». Это потом уже аэропорт купил скульптуры.

– И четыре ангела приземлились в Пулково. А где остальные?

– Да как-то по миру растеклись. На Венецианской биеннале в Бембо Палаццо в прошлом году выставлялся один, вернее, одна, которая потом уехала в Цюрих, её купили, всё в конце концов покупается. Другой ангел улетел в Нью-Йорк… В общем, по миру разошлись.

– Как проходил процесс «скрещивания» девушек с самолётами?

– Крылья этих созданий – вполне конкретные, от известных машин. Они были сделаны по 3D-чертежам, официально купленным у производителей. Мы строго соблюдали пропорции – как если бы фюзеляж имел бы длину человеческого тела. К тому же мы сделали эти создания живыми – девушки мигают стробоскопами, включают посадочные огни, гудят турбинами и крутят пропеллеры. Но их почему-то решили не подключать к электричеству.

– Жаль.

– Девушки тоже настоящие. Я имею в виду модели. Они позировали, мы их сканировали в 3D…

– Модели, 3D-принтер… А творчество-то в чём?

– Выбор девушек в модельном агентстве был не просто творческий, а муторно творческий процесс. Нужно было не просто найти идеально сложенную девушку, но и открыть в ней пластику, заставить принять нужную позу. Все финишные штрихи делались вручную. И отбор лишнего, пусть и не в камне, всё равно был.

– Средневековые художники совершили революцию, представив на всеобщее обозрение обнажённое женское тело. Вы же совершаете революцию, стыдливо прикрывая почти всех своих девушек, и не только пулковских, трусиками и лифчиками.

– Внимание привлекает недоступная сексуальность. Если всё доступно, откровенно, вызывающе, ты пройдёшь мимо и не остановишься. Должна же оставаться в ангеле какая-то загадка?

– Чаще всего вы рисуете…

– Многие думают, что у меня тема номер один – самолёты. Нет. Меня больше занимают человеческие взаимоотношения. Некие трансцендентные ситуации. Контакт одного с другим. Погружение в чащу, лесную, дремучую, мне нравится вытащить человека оттуда и нарисовать его в этом состоянии. И когда я рисую девушку, бог знает как попавшую на небо (девушку – это потому, что мальчиков мне менее приятно рисовать), а рядом летит самолёт…

– «Пулково не принимает».

– То я хочу показать не самолёт и не небо с облаками, а состояние человека, который стремится остаться один. И забирается так высоко, где летают только самолёты. Я хочу показать состояние одиночества.

– У вас довольно счастливая артистическая судьба. Вас знают, ваши полотна не только продаются, но и охотно покупаются…

– В этом половина везения.

– Мне интересно, что испытывает художник, который рисует для собственного удовольствия, – а вы ведь рисуете для собственного удовольствия?

– Конечно.

– …И вдруг обнаруживает, что его творчество нужно кому-то ещё.

– Первый свой гонорар я получил, учась в Омске на художника-модельера. Одна из галерей продала сразу несколько работ. Мы с женой купили на эти деньги вязальную машинку, новые матрасы, шифоньер, холст, краски. На остатки ездили на такси в институт.

– Вот это сделка!

– Да, это были огромные деньги. Может, даже долларов 300… Что я испытал? Ну разве не счастье, подумал я, от работы получать не только удовольствие, но и деньги. А потом, уже в Петербурге, мы начинали на Пушкинской, 10. Тоже везение – оказаться в среде себе подобных, начинающих художников-нонконформистов. Там меня заметила Марина Варварина, коллекционер, меценат, основатель музея современного искусства «Эрарта». Она приехала на Пушкинскую выбирать кому-то подарок. Купила мою картину, но в итоге оставила себе. Потом ещё наведалась. А потом была Москва, галерея FineArt и выставка в галерее «Дом» на Новокузнецкой… И пошло. Однажды мой друг Шнур (а мы даже висим с ним рядом в новом терминале аэропорта – у него картина «Пулково ночью», у меня – «Пулково днём») привёл меня в какую-то незнакомую компанию. Приехали, а у них в гостиной моё полотно. Через какое-то время Шнур меня представил – вот, говорит, автор… Такие приятные моменты.

– Искусство должно продаваться?

– Искусство должно продаваться. Обязательно

– Стимул – деньги?

– В творчестве не могут быть главными деньги. Но деньги – прекрасная, замечательная вещь для вдохновения.

– А как же бессребреник Ван Гог, который, попав в дом для душевнобольных в Арле, продолжал трудиться без всякого вознаграждения и за год создал 150 картин…

– Есть фанатики, которые не могут не работать. Нет красок, они пишут углём, достанут обгорелую спичку из кармана, обслюнявят и будут всё равно корябать. Я не такой… сумасшедший. Я люблю жизнь, ценю бытовые удобства, мне нужна семья – жена и две мои дочери, мне нужно всё. Иначе если я не вижу, что происходит вокруг, то мне неоткуда брать сюжеты для своих картин. Я беру вот отсюда (обводит рукой вокруг пространство в кафе гостиницы «Астория», где мы разговариваем. – Прим. ред.).

– Аскеза не ваш путь? Вы не готовы быть непонятым, как всё тот же Ван Гог, у которого при жизни было продано 14 картин, но ему это было, кажется, по барабану… Ваш путь – это путь компромиссов между тем, чего хочется вам, и тем, что желают господа покупатели?

– По поводу конъюнктуры могу сказать вот что. Я не люблю манерные высказывания наших художников, которые уверяют, что не зависят от вкуса толпы. Они лукавят. Чтобы картина получилась, должно многое сложиться. Я придумываю сюжет: беру мгновение из жизни и что-то додумываю. Мне нужен лаконизм. Мне нужен кинокадр. Потом задумываюсь о цвете. Цвет – это какой-то секс сумасшедший! Полутона, нюансы и их сочетания… Но и этого недостаточно – нужна первоначальная идея, её нужно подать просто, вбить в голову, буквально на рекламном уровне. Это потом какое-то послевкусие с какими-то дополнительными темами возникает, иногда совершенно неожиданно. Но я не могу не думать о конъюнктуре. Более того, я предвкушаю, как человека пропрёт, когда он увидит мою картину. А я знаю, что его должно пропереть! И я использую для этого все инструменты, которые у меня есть. Я хочу максимально ясно говорить на языке, который я изобрёл. Передать человеку то же ощущение, то же состояние, в котором нахожусь сам.

– Шорин – дорогой художник? По карману рядовым любителям искусства?

– Не сказал бы, что дорогой.

– Это говорит человек, чьи работы продаются на международных аукционах! Причём одновременно с вашей картиной выставлялся Уорхол и по стоимости вы оказались равны.

– Это ни о чём не говорит. Аукционы – это всего-навсего часть коммерческой жизни художника. Даже не художника, а его работ, которые начинают жить своей жизнью. Там свои сложные механизмы, которые определяют цену. Но искусство – это роскошь. Оно не должно стоить дёшево. Это не хлеб насущный. Искусство в массы – это неправильно. Знаете, 99 процентов людей вообще никакое искусство не интересует. Из оставшегося одного процента совсем небольшой части людей нужна именно живопись. Я работаю для них. Я знаю, как задержать их возле себя, как заставить их увидеть что-то важное. И если кто-то остался возле моей картины хотя бы на секунду, значит, этот человек думает, как я. Видит, как я. И он не просто уже мой единомышленник – он мой друг.

– У вас есть программа, которую вы хотите оставить людям посредством своих картин?

– Никакой специальной программы нет. Но я думаю вот что: вот это человеческое существо – оно полно сюрпризов. В нём нет банальности, в нём столько неоткрытого. Мы привыкли к шаблонам, нам кажется, что все вокруг одинаковые, неинтересные. Но вдруг человек попадает в какие-то в непривычные условия…

– На небо?

– Пусть на небо. И в нём открывается столько бесценного материала! Прелесть человеческая выходит наружу, его способности, сила. И когда ты ловишь эти моменты, ты должен их обязательно запечатлеть. И показать людям: посмотрите, какими вы можете быть прекрасными!

 

// Беседовала Эльвира Дажунц. Фо­то Алексея Лощилова
Версия для печати
Читать в Яндекс.Ленте