Культура

Евгения Симонова: «К 50 годам поняла, что я актриса…»

05 мартa 08:23

Народная артистка России объяснила «НВ», почему не скрывает своего возраста и совсем не боится стареть


Евгения Симонова говорит, что ей здорово везло в жизни. Она всегда много работала – но ведь это и есть актёрское счастье?

Поздравлять женщин с круглыми датами следует осторожно. Особенно актрис. Особенно после определённого возраста. Особенно тех, кто в памяти остался прелестной принцессой, юной, наивной, миловидной. Не дай бог назвать конкретную цифру, намекнуть на ушедшую молодость или дать понять, что нам всё, извините, про вас известно. Но с Евгенией Симоновой, которая уже совсем скоро, 1 июня, начнёт разменивать – кто в это поверит? – седьмой десяток, эта формула не работает. Она взяла и назвала свой творческий вечер, который состоится 7 марта в Концертном зале у Финляндского, по-простому: «Мне скоро шестьдесят». Ну как так можно?!

– Евгения Павловна, другие до последнего скрывают свой возраст…

– А чего мне бояться? Всё равно все знают, что «Афоня» снимался 40 лет назад. Какой смысл кокетничать?

– В одном из фильмов дама уверяет, что между тридцатью пятью и тридцатью шестью она прожила десять счастливых лет…

– Нет, ну бывает же! Но это не про меня. Возраста я не скрываю, потому что мне так гораздо удобнее. Моей бабушке, например, и в голову не пришло бы говорить, что ей меньше лет, чем на самом деле. Она, кстати, потрясающе выглядела долго-долго. У неё было две дочери – моя мама и любимая тётушка, у меня хранится фотография, где они втроём. Смотрятся как три сестры. С мамой всегда было такое ощущение… Что всё идёт правильно. Что так и надо. Что само по себе движение времени – не со знаком минус (ясно же, что всех нас ждёт определённый конец!), а со знаком плюс. Что жизнь уже сама по себе, какой бы она ни была, положительный момент.

– Вы не боитесь старости? Вам не хочется, заломив руки, произнести скорбным голосом: «О боже, уже шестьдесят!»?

– Ха-ха-ха! Не «уже», а, наверное, «всего». Хотя… В этом возрасте одно только не устраивает: здоровье. Актёрам ведь нельзя болеть, а это здоровью как раз не очень-то способствует: бюллетень никогда не берёшь и температура тридцать восемь и шесть – не повод, чтобы даже на репетицию не пойти, не говоря о том, чтобы отменить спектакль. Вот так и жила я до 50 лет, а потом организм стал говорить: всё, дорогая, я больше не могу. 

– На сцене вам часто приходилось «влезать» не в свой возраст. Например, Агафьей Тихоновной в «Женитьбе», «девицею, особливо ещё влюблённой», вы стали, когда вам было сильно за тридцать.

– В 47. У Гоголя ей на двадцать лет меньше.

– Вы легко согласились на эту авантюру?

– Нет! Однажды Юрий Григорович, когда его спросили, до какого возраста балерина может танцевать, ответил: до какого угодно, вопрос лишь в том, до какого возраста на неё можно смотреть. Об этой стороне медали я стараюсь не забывать. И от Агафьи Тихоновны я долго отказывалась, честное слово! Я говорила Сергею Николаевичу (Арцыбашеву, в то время художественному руководителю Театра имени Вл. Маяковского. – Прим. ред.), что это безумие, что есть какие-то вещи… А он слушать ничего не хотел: «Ну понимаешь, она засиделась в девках…» В своё оправдание могу сказать, что играла я свою героиню с иронией и эту иронию зал хорошо чувствовал. И женихи были в общем-то мне под стать, некоторым было уже и под 80. Но спектакль получился – так звёзды сошлись. Играли мы все с огромным удовольствием. А теперь в главной роли Зоя Кайдановская, моя дочь. После её первого выхода гримёр мне сказала: «Вы не обидитесь? По-моему, Зоя в этой роли лучше, чем вы…»

– Вы не обиделись?

– Я обрадовалась!

– В спектакле «Три высокие женщины» Театра на Малой Бронной, в котором, кстати, тоже занята Зоя Кайдановская, вы, наоборот, заглянули в будущее и не побоялись радикально состариться…

– Я играю 92-летнюю старуху. Когда мы начали репетировать, мне было 48. А спектакль идёт уже 11 лет.

– И как вы эту старуху… осваивали?

– Непросто. Я разных старух на себя примеряла. И басом разговаривала, и Раневской пыталась подражать, но всё было не то, жалкий лепет на лужайке. А потом я вспомнила свою родную бабушку, маму моего отца. Её звали Мария Карловна, а в нашей семье мы все звали её Меря. Она умерла, когда ей было 84 года, и чем ближе она приближалась к этой черте, тем больше светлела. Я переняла её манеру говорить, смеяться, попыталась посмотреть на мир её глазами. После премьеры моя тётушка сказала мне: «Знаешь, я, наверное, поверю в реинкарнацию…» Смерть – это вообще такое… трудное дело, мало кому удаётся, как она, уходить в свет. Не во мрак, не в ожесточение, не в забвение. Без зависти или ненависти к остающимся. А Меричка моя умирала светло. Она уходила в любви, в благодарности, всем говорила спасибо, всех благодарила, и всё было хорошо.

– Она всегда такой была? Люди ведь, я подозреваю, не меняются – с годами усугубляются только какие-то черты характера. Кто в юности был оптимистом, тот и останется им в старости. А тот, кто в зрелом возрасте ненавидит ближних своих, – он с детства мизантроп…

– Да? Наверное. Меря всегда всех любила. У неё ведь такая трудная жизнь была! Мужа арестовали в 1937-м. Через два месяца после ареста перестали принимать для него передачи, и это означало только одно – его расстреляли. Её с двумя маленькими детьми из Ленинграда сослали в Архангельскую область. Там долго не принимали на работу: жена врага народа. Она рассказывала: «Мне дали тулуп и ружьё, и я стала сторожить сарай, всю ночь вокруг бегала…» – и смеялась. Ей было смешно! Она была маленькая, меньше меня ростом, очень худенькая, хрупкая. Я говорила: «Меря, ну что тут смешного, это же у-ужас!» А она отвечала: «Ужас, но тулуп такой длинный, смешной, а я путалась в нём, и это было так забавно…»

– Другая бы жаловалась всем, как жизнь несправедлива.

– Она не жаловалась. Тем более не считала себя самой несчастной на свете. Поэтому, наверно, и выжила в тех нечеловеческих условиях. Она рассказывала, что ей все помогали и относились к ней хорошо, несмотря ни на что.

– Скорее всего, она плохое просто не помнила. Есть такой сорт людей, которые не замечают в жизни зла, а если сталкиваются с ним, то тут же забывают… Вы тоже из этой породы?

– Не знаю. Но мне действительно везло в жизни. Я получала много подарков от судьбы и продолжаю их получать, хотя удары тоже были, не без этого.

– То есть, если подвести итог, давалось столько же, сколько и отнималось?

– Нет, везло больше. Во всяком случае, больше, чем многим. 

– В спектакле «Три высокие женщины» героини выясняют, «какое место лучше»: которое занимает женщина в юности, когда всё ещё впереди, или в зрелости, когда многое позади, но ещё не всё потеряно. А для вас? Какой свой возраст вы больше всего любите?

– Не знаю, я себя чувствовала хорошо и гармонично в любом возрасте. Всегда. Юность была непростая, были разочарования и в личной жизни, и в профессии было очень трудно. Но всё равно было здорово! Хотя всё мне давалось с боями…

– Вам-то?

– Я поступала в Школу-студию МХАТ, и мой отец, который читал там курс лекций, просил за меня. Это было унизительно, но я терпела. И мне сказали, вы только представьте: «Из уважения к вашему папе мы переваливали вас с тура на тур. Но мы не можем сделать из вас актрису, даже из уважения к вашему папе». И я забрала документы. В ГИТИСе не прошла даже на второй тур. Мы с подругой уже шли к метро, я смирилась, приготовилась долго, всю ночь плакать, но она меня уговорила попробовать поступить ещё и в Щукинское училище. А там меня вдруг пожалели: «Второй тур вы точно не пройдёте, поэтому мы сразу вас рекомендуем на третий. Может быть… Но шансов почти никаких». И я каким-то чудом поступила. Но мучения мои только начинались – я ничего не умела, у меня не работало воображение, а главное, я стеснялась и краснела, на профессиональном языке это называется «зажим». Я чуть не вылетела после первого семестра… И в театре, когда я начала работать, всё было не так гладко и радужно. Мы играли в «Чайке» с Татьяной Дорониной, а рядом с ней уже просто выстоять, чтобы тебя не унесло со сцены, было непросто. Я чуть не умерла, когда прочитала рецензии, – с тех пор я не читаю критику. Нет, она фантастический профессионал, она великая. Поэтому может себе позволить очень многое. Я же только к 50 годам поняла, оглянувшись, что всё-таки я актриса…

– Но вы же ещё студенткой начали сниматься в кино. И какие это были заметные роли! «Афоня», «В бой идут одни старики»…

– Там роль, состоящая всего из одиннадцати слов. Я утешала себя тем, что картину не испортила, потому что меня в этом фильме почти незаметно. А когда я посмотрела «Афоню», со мной была такая истерика! Я рыдала в просмотровом зале: толстая девица с заплывшим лицом, маленькими глазками и глупой улыбкой…

– Как вы миновали эту полосу нелюбви к себе? Занимались самовнушением: «Я самая обаятельная»?..

– Нет, просто повзрослела. Прошло время, я со своей внешностью смирилась. Вот почему мне не страшно стареть? Потому что мне нечего терять, красоты у меня не было никогда, и с возрастом я даже стала нравиться себе больше. Смотрю в зеркало и думаю: как-то и ничего вроде… Правда, вижу, как у меня и здесь что-то подвисает, и тут опустилось, и морщин миллион. И обвал лица – налицо! Но это совсем ненадолго меня выводит из себя…

– А вам никогда не хотелось остановить время? Я имею в виду пластические операции…

– Боже упаси, нет, ни под каким видом! Не хочу чужого лица. Пусть оно стареет, но остаётся моим.

 

Беседовала Эльвира Дажунц. Фо­то «Ин­тер­пресс»
Афиша

27 декабря - 1 марта

Выставка «Марк Шагал. La Bible», выставочный зал «Арт-банк»

25 ноября - 25 марта

Выставка «Модильяни, Сутин и другие легенды Монпарнаса», Музей Фаберже

25 октября - 4 февраля
Выставка «Зимний дворец и Эрмитаж в 1917 году»

Курс ЦБ
Курс Доллара США
56.36
0.236 (-0.42%)
Курс Евро
70.65
0.025 (-0.04%)
Погода
Сегодня,
18 февраля
воскресенье
-4
19 февраля
понедельник
-5
20 февраля
вторник
-9