Культура

«Публика должна верить своим ушам…»

11 августа 07:07

Пианистка Елизавета Леонская – о своей работе со Святославом Рихтером и о диалоге со слушателем

Её назвали однажды «антидивой» – но не потому, что в её игре нет искры божьей (итальянское diva, divina – божественная), а потому, что она далека от любых «звёздных» рейтингов. Скромное, но истовое служение музыке, великим мастерам прошлого и настоящего отличает её исполнительский почерк. И рождается русское диво, чудо музыкальной интерпретации (в созвучии языков должен же быть неслучайный смысл!). Два концерта в Смольном соборе Елизавета Леонская посвятила 100-летию со дня рождения Святослава Рихтера, с которым была хорошо знакома.

– Елизавета Ильинична, позвольте начать беседу с помещённого в программке вашего «Слова о Рихтере» с завершающих строк: «Отношения, дружба с Рихтером: с моей стороны бесконечное восхищение, с его – нежность и требовательность. В моей книге гостей есть его запись (1991 год): «Лизочка – Красная Шапочка! Играйте много и хорошо. С. Р.». И я стараюсь этому следовать, чувствуя его присутствие в моей жизни постоянно». Расскажите о ваших встречах с великим музыкантом.

– В моём детстве в Тбилиси имя Рихтера было у всех на устах, я слушала его записи на пластинках, а приехав в Москву учиться, не пропускала ни одного его концерта (в классе моего профессора Якова Мильштейна царил культ Рихтера). Счастливая судьба – я попала в дом к Рихтеру. Мы с моим мужем, скрипачом Олегом Каганом, стали его частыми гостями, Рихтер просил меня аккомпанировать на втором рояле Концерт Моцарта до минор, фортепианный концерт Дворжака, Камерный концерт Берга…

– Наверное, Рихтер распознал ваш талант, если сразу увидел в вас партнёра?

– Знаете, я тогда была способной девочкой, не более – ни жизненного, ни музыкального опыта не имела. Когда я разошлась с Каганом, в это же время у меня умерли родители. Поняв, что я осталась одна, Святослав Теофилович стал часто звать к себе: я занималась у него, аккомпанировала, мы вместе отвечали на письма. Рихтер не преподавал, но его излучение, его энергетику вы не могли не почувствовать. Однажды вдруг – где-то в конце 1960-х – предложил сыграть Анданте с вариациями для двух фортепиано Шумана. Счастью не было границ… Мы выступали в Суздале, Владимире, Москве. Когда же возник план сыграть на двух роялях сонаты Моцарта с сочинённой Григом второй партией фортепиано, наши репетиции были прерваны моим отъездом в Вену в 1978 году. Кстати, и моим дебютом на Зальцбургском фестивале в 1979 году я обязана Рихтеру: он отменил свой концерт и в афишу поставили меня… А к Моцарту в четыре руки мы вернулись только в 1992 году для концертов в Германии.

– Я помню ваш с Рихтером концерт в зале имени Чайковского, где исполнялась эта же программа, – было это в разгар перестройки, в 1993-м, кажется; вы двумя годами ранее смогли приехать в Россию и участвовать по приглашению Рихтера в «Декабрьских вечерах» в Музее имени Пушкина.

– С первыми ростками свободы на родине я смогла вернуться. Но скажу то, что разделяют многие мои друзья, люди моего круга, моего поколения: мы были свободными людьми в несвободной стране. Я по-настоящему поняла это, приехав на Запад. Там под свободой большинство понимает внешние условия существования; на самом же деле каждый зависит от многого – и в материальном смысле, и в духовном, будучи ограничен весьма жёсткими правилами жизнеповедения, общепринятой моралью…

– Слушая – в который раз! – по слову Осипа Мандельштама, «затверженные вхруст» сонаты или концерты, всегда внимаешь новому их прочтению, свободному полёту фантазии исполнителя. Так было и нынче на ваших выступлениях в Смольном соборе с эрмитажной «Камератой» под управлением Владимира Беглецова.

– Я очень благодарна за приглашение, за вдохновенное сотрудничество и – пусть это не покажется нескромным – сотворчество. За роялем я была окружена музыкантами, откликающимися на тончайшие нюансы партии солиста, я чувствовала крепкую и дружественную руку маэстро. А после антракта, слушая уже из зала моцартовский Реквием, по достоинству оценила замечательный Камерный хор Смольного собора, руководимый Владимиром Беглецовым, восхитилась солистами – не именитыми приглашёнными, а выросшими в хоре…

– Сыгранный вами Концерт № 9 ми-бемоль мажор написан 21-летним Моцартом: это едва ли не первый столь мощный взлёт юного гения, шаг к зрелости. А Реквием – увы, завершённый уже учеником Моцарта – заключил вечер, обрамив краткую жизнь композитора. Столь же продуманной выглядела и программа концерта на следующий день

– Целиком в до миноре – излюбленной и Моцартом, и Бетховеном патетической тональности. Адажио и фуга до минор для струнных Моцарта предваряли Третий концерт Бетховена…

– …А Второй концерт Рахманинова ожидаемо соединил две музыкальные столицы – Вену и Москву, два города, с которыми вы связали свою судьбу. Произошло это у нас в Петербурге, где вас всегда ждут верные слушатели, где вас любят.

– Эта любовь взаимна, я с радостью выступаю в залах Филармонии, в изумительном по акустике Концертном зале Мариинского театра, теперь вот в Смольном соборе. Я ещё с ленинградских времён полюбила вашу публику, доброжелательную и требовательную.

– В ваших концертах звучат произведения классиков, особенно часто музыка века романтического – Шуберт, Шопен, Шуман, Брамс… А ХХ век, современная музыка не забыты вами?

– Нет, конечно, – только что, в июне, у меня в Мадриде прошёл цикл концертов «Шуберт и новая венская школа». Звучали произведения Альбана Берга, Арнольда Шёнберга. Эта музыка необыкновенно увлекательна, но в неё нужно вжиться, вслушаться. Я хотела бы играть «нововенцев» в своих петербургских концертах. Но ваши залы робко включают непривычные для слушателей имена композиторов в концертные программы. Чего они боятся – непроданных билетов? Так ведь аудиторию надо кропотливо воспитывать, ненавязчиво её приучая ко всё более современному музыкальному языку.

– Увы, за последние десятилетия у нас публику, напротив, отучили от камерной инструментальной музыки. Можно только ностальгически вздыхать о тех временах, когда в абонементах исполнялись все квартеты Бетховена или, к примеру, инструментальные ансамбли Сергея Танеева.

– Как жаль, а я бы с удовольствием участвовала и в фортепианных трио Бетховена, и в фортепианных квинтетах Шуберта, Шумана, Брамса, Дворжака… Мне посчастливилось слушать один из концертов прощального турне великого Альбан-Берг-квартета (я с ними играла в ансамбле). С последними звуками сыгранной на бис медленной части квартета Гайдна из зала раздался голос: «Пожалуйста, не прекращайте!»

– Если бы не Концертный зал Мариинского театра, мы не услышали бы цикла квартетов Шостаковича, сыгранных за три вечера (все пятнадцать!) квартетом «Атриум». Мы не встречались бы регулярно с «бородинцами», так поучительно поставившими рядом квартеты Чайковского и Брамса… Притом – несмотря на совершенную акустику – зал этот не камерный: чисто психологически как-то уютнее, что ли, слушать трио и квартеты в сравнительно небольших помещениях.

– Вы говорите как слушатель, из зала. А я вам отвечу со сцены – это одно из сильнейших моих акустических впечатлений последних лет. В таком зале всё возможно – порукой тому то, что артист слышит себя на сцене так же, как публика в зале, – я в этом убедилась.

– А как слышит публика? Слышит ли она иначе, чем профессиональные критики? Почему, скажем, авторитетное жюри конкурса может снять с очередного тура конкурсанта, встреченного залом аплодисментами? Есть ли границы интерпретации, которые нельзя переходить?

– Границы, конечно, есть – и в темпах, избираемых артистом, и в других музыкальных оттенках – нельзя нарушать замысел композитора. Но я бы хотела сослаться на мнение Евгения Мравинского (высказанное в фильме, выпущенном к 80-летию великого дирижёра): в интерпретации нет ничего константного, надо быть убеждённым в своей правоте и суметь убедить слушателя. Такой вот «простой» рецепт. И тогда никто – ни бойкие журналисты, ни импресарио, ни владельцы фирм звукозаписи – не смогут «назначать» кумиров и звёзд: выбор останется за публикой, которая в конечном счёте редко ошибается. Публика должна больше верить своим ушам!

– Вы записали среди прочего циклы фортепианных сонат Брамса, концертов Чайковского, Мендельсона; стремитесь ли вы к таким «собраниям сочинений» на дисках и что записываете сейчас?

– Не могу сказать, что инициатива исходит только от меня, это бывает связано с концертными планами или с просьбами менеджеров звукозаписи. Сейчас я записываю цикл фортепианных сонат Шуберта; в эмоциональном смысле это гораздо труднее, нежели 32 сонаты Бетховена. Так вышло, что Шубертом я и попрощалась со Святославом Теофиловичем. Я была в дни его ухода в Нидерландах, моё выступление открывало фестиваль – отпроситься на панихиду было невозможно. Перед тем как сыграть Сонату до минор Шуберта, я сказала о постигшей мир утрате. Зал встал.

 

 

Беседовал Иосиф Райскин
Курс ЦБ
Курс Доллара США
62.34
0.535 (0.86%)
Курс Евро
68.78
0.485 (0.71%)
Погода
Сегодня,
28 января
вторник
-2
29 января
среда
0
Облачно
30 января
четверг
0
Облачно